Хулин 120a — Талмуд с русским переводом

А есть и такое прочтение этого разногласия между рабби Йохананом и Реш Лакишем —

на Мишну

в начале нашей главы. Ведь там сказано:

«Кожа, соус, приправы и прочее присоединяются, чтобы сделать пищу восприимчивой к нечистоте пищи»

в качестве покрова, поскольку рука не присоединяется.

Сказал Реш Лакиш: сказанное относится только к кости

и к прочим предметам, перечисленным в Мишне,

которые являются покровом

для мяса,

но волос не является покровом.

Он является лишь рукояткой, как далее разъясняется.

А рабби Йоханан сказал: даже волос также является покровом.

Сказал Реш Лакиш рабби Йоханану:

как же ты говоришь, что волос является покровом,

разве бывает покров поверх покрова?!

И отвечаем:

волос проникает насквозь

через кожу до самого мяса, поэтому волос является покровом непосредственно для мяса.

Возразил Рав Аха: если так, как же мы пишем тфилин?! Ведь требуется совершенное написание, а его нет,

поскольку, согласно твоим словам, отверстие от волоса доходит до внутренней стороны кожи?!

И отвечаем:

Рав Аха забыл

о сказанном

в Стране Израиля: всякое отверстие, через которое проходит чернила, не считается отверстием!

Рабби Йоханан возразил Реш Лакишу:

мы учили:

«Кожа, на которой имеется кэзайт мяса, —

по Мишне

тот, кто касается выступа, выходящего из неё, или волоса напротив него, нечист».

И сделал рабби Йоханан вывод:

«Разве не так,

что волос делает нечистым

в качестве покрова

? И это затруднение для Реш Лакиша?

И отвечаем:

нет,

не в качестве покрова, а

в качестве рукоятки

он делает нечистым.

И возражаем:

для чего пригоден один волос?!

Ведь, по-видимому, Мишна говорит об одном волосе, а невозможно считать его рукояткой, поскольку один волос не может служить местом для захвата.

И отвечаем:

подобно сказанному рабби Илаем о «наполнителе среди наполнителей», здесь также речь идёт о волосе среди волос,

то есть о множестве волос.

И выясняем: а где было сказано изречение рабби Илая?

И отвечаем:

по поводу того, что мы учили: «Наполнители в колосьях» —

в начале нашей главы,

«становятся нечистыми и делают нечистым, но не присоединяются».

И выясняем:

для чего пригоден наполнител?!

И по этому поводу

рабби Илай сказал: «О наполнителе среди наполнителей». [

Итак, согласно первому прочтению, рабби Йоханан и Реш Лакиш спорят, считается ли один волос рукояткой. Но если он находится вместе с множеством волос, по мнению всех он считается рукояткой.

Согласно второму прочтению, они спорят о случае, когда волос находится вместе с множеством волос: считается ли он рукояткой. Но если он находится сам по себе, по мнению всех он рукояткой не считается.

Согласно третьему прочтению, они спорят, считается ли волос покровом [когда он находится напротив мяса], поскольку он проникает насквозь, или же он считается покровом поверх покрова].

Мы учили в Мишне:

«И соус».

[Он присоединяется к пище, чтобы сделать её восприимчивой к нечистоте пищи, но сам по себе нечистоту не воспринимает.]

И выясняем:

что такое «соус»?

И отвечаем:

Сказал Рава: жир.

Жир, находящийся на поверхности супа.

Сказал Абайе

Раве: если так,

разве он сам не воспринимает нечистоту пищи?!

Ведь это полноценная пища, тогда как в нашей Мишне сказано, что он считается пищей только вместе с мясом?

Но,

сказал Абайе: соус — это

застывшая жидкость,

жидкость, вышедшая из мяса и затвердевшая; она называется пищей только вместе с мясом.

И возражаем:

почему именно «застывшая»?

Ведь даже

если она не застыла,

когда она соединена с пищей, она также имеет статус пищи?

А если скажешь, что до затвердевания у неё статус жидкости, а не пищи, и пища с жидкостью не присоединяются для нечистоты пищи, поэтому они присоединяются только после затвердевания, — так сказать нельзя,

ведь

сказал Реш Лакиш: рассол,

вышедший из овоща,

и

который теперь находится

на овоще, —

где сказано:

присоединяется

рассол к овощу

до размера кэ-зайт,

что является мерой, за которую человек, съевший это, подлежит карету

в Йом-Кипур.

И хотя пища и питьё не присоединяются, всё же овощ и находящийся на нём рассол присоединяются. Следовательно, жидкость, вышедшая из пищи и соединённая с пищей, имеет статус пищи даже если не застыла; значит, и в отношении нечистоты пищи следует сказать, что они присоединяются ещё до затвердевания?!

И отвечаем: иначе обстоит дело

там,

в отношении Йом-Кипура, поскольку обязанность карета связана не именно с едой, а

с успокоением сознания.

Тора повелела поститься, и всякий раз, когда сознание человека успокоилось, он уже не постился, поскольку

для успокоения сознания достаточно чего угодно.

Поэтому тот, кто съел половину кэ-зайт и выпил половину ревиита, не подлежит карету, поскольку мудрецы установили, что это не успокаивает его сознание — ни посредством еды, ни посредством питья. Но тот, кто съел овощ с находящимся на нём рассолом, по установлению мудрецов, получает этим успокоение сознания от еды, и поэтому подлежит карету.

Но

здесь,

в отношении нечистоты пищи,

речь идёт о присоединении.

Требуется, чтобы вместе была присоединена пища размером с яйцо, а пища и жидкость вообще не присоединяются. Поэтому

если соус застыл,

то есть имеет статус пищи, он

присоединяется

к мясу.

Если же он не застыл,

и считается жидкостью,

пища не присоединяется к жидкости

для достижения одной меры.

Мы учили в Мишне:

«И приправы».

И выясняем:

что такое «приправы»?

И отвечаем:

Сказал Рава: пирма.

Это тонкая часть мяса, оседающая на дне котла.

Сказал Абайе

Раве: если так,

разве она сама не воспринимает нечистоту пищи?

Ведь это полноценное мясо.

И отвечаем:

Но сказал Рав Папа:

приправы — это

пряности,

сваренные вместе с мясом; обычно их не едят сами по себе, а только вместе с мясом.

Мы учили там: «Если кровь застыла»

[сгустилась]

и человек съел её, или если он растопил

растворил

сало

[которое по природе своей застыло]

и выпил его, —

кожа, соус, густая приправа и так далее присоединяются, чтобы сделать нечистыми нечистотой пищи

подлежит

карету за употребление крови и сала.

И выясняем:

понятно,

что касается

«застывшей крови, которую он съел»,

это объяснимо,

поскольку, когда он её сгустил,

из-за покрова, [ведь рука не присоединяется].

он придал ей значимость.

Поэтому он подлежит наказанию, хотя ест кровь не обычным способом.

Но если растопил жир и проглотил его,

возникает вопрос: почему он обязан? Ведь

«еда» написана о нём

в стихе о жире: «И всякий, кто ест жир, будет истреблён» —

но ведь

это не еда,

а питьё!? И отвечаем:

сказал Реш Лакиш: Писание говорит

о жире: «Истребится душа», и мы истолковываем:

«душа»

Рамбан и Рашба ответили, что всякая пища, подвергшаяся изменению, утрачивает свой запрет: поскольку её не принято превращать в напиток, это не считается её естественным состоянием; а после того как её изменили, запрет исчезает [хотя название «жир» за ней сохраняется, запрет всё же исчезает]. Но в случае масла и вина, поскольку их обычно превращают в жидкость, это не считается изменением их естественного состояния, и запрет не исчезает. [Рамбан добавил, что в Гемаре не следует читать «но ведь это не действие еды», как приведено в нашем тексте, поскольку из этого следует, что вопрос вызван отсутствием действия еды; следует читать: «а это не пригодно для еды», то есть оно изменило своё естественное состояние]. Они доказали это также из того, что относительно крови Гемара должна была сказать: «он придал ей значение», как мы объяснили в предыдущем примечании. И смотри в новеллах рабби Акивы Эгера возражение против слов Тосафот здесь на основании Гемары в трактате Швуот; следует рассмотреть, относится ли его возражение также к мнению Тосафот в Ниде и Рамбана, см. там. Ниже, на 120б, Гемара обсуждает, откуда следует, что жидкость, выделившаяся из כилаим, запрещена так же, как и само растение. Там Тосафот возразили: относительно כилаим не сказано «еда», тогда как из нашей сугии следует, что вся причина, по которой нужен стих «душа», чтобы включить пьющего, состоит лишь в том, что о нём написано «еда»? Они ответили, что здесь Гемара упомянула «написано “еда”» для полноты рассуждения. На самом деле и без этого возникают трудности: по здравому смыслу, если запретный предмет превратили в жидкость, это уже не тот запретный предмет в первоначальном виде, который запретила Тора, поэтому и относительно כилаим нужен стих, чтобы запретить жидкость. Ещё они ответили, что если в жидкость превращено само запрещённое вещество, Гемара задаёт вопрос лишь потому, что о нём написано «еда»; но если из плода выжали сок и получили жидкость, то по здравому смыслу жидкость не считается самим плодом, и нужен стих, чтобы включить также жидкости, выделившиеся из него, даже если о нём не сказано «еда». Итак, согласно первому ответу Тосафот, несомненно доказано мнение Тосафот в Ниде: недостаток состоит в том, что утрачено название «жир», а не только в отсутствии действия еды. Ведь даже в местах, где не сказано «еда», Гемара спрашивает, почему человек обязан за запретное, если оно растоплено. И согласно второму ответу Тосафот это также доказано: если недостаток состоит только в отсутствии действия еды, то нет связи между недостатком растопленной пищи и недостатком жидкостей, выделившихся из плода. В последнем случае, несомненно, недостаток заключается в самом запретном предмете: жидкости не считаются самим предметом в его первоначальном виде. Как же тогда мы выводим из слова «душа» и растопленную пищу, в которой нет недостатка в действии еды, и жидкости, выделившиеся из плода, в которых недостаток состоит не в действии, а в самом запретном предмете? Если так, то, согласно Тосафот здесь, снова возникает вопрос Тосафот ниже, на 120б: почему спрашивают, откуда следует, что относительно כилаим жидкости, выделившиеся из них, подобны самим растениям, если о כилаим не сказано «еда»? Рамбан и Рашба ответили согласно своему приведённому выше объяснению: вопрос Гемары вызван не тем, что написано «еда», а тем, что изменившийся запрет утрачивает свою силу; это относится и к случаям, где слово «еда» не написано]. -

чтобы включить пьющего

для наказания каретом. [Поскольку слово «душа» подразумевает любую форму, посредством которой душа получает удовольствие].

Также учили относительно квасного подобным образом: если растворил его

хлеб в воде,

и проглотил его

в Песах, то

если это квасное —

подлежит карету.

А

если это маца —

когда растворил мацу и проглотил её —

человек не исполняет ею свою обязанность в Песах.

И задаём вопрос:

что касается

сказанного

«если это маца, человек не исполняет ею свою обязанность в Песах»,

то это понятно, поскольку

Милосердный сказал: «хлеб бедности», а этот, поскольку его раздробили

[то есть растворили] —

уже не «хлеб».

Но

сказанное

«если это квасное, он подлежит карету»

вызывает вопрос: ведь

о квасном в Песах написано «еда»,

а это не еда, а питьё !? И отвечаем:

сказал Реш Лакиш: Писание говорит

о квасном: «Истребится душа», и мы истолковываем:

«душа» —

чтобы включить пьющего.

Также учили относительно падали чистой птицы подобным образом: если растворил её

падаль чистой птицы

в огне

[то есть на огне] и проглотил —

нечист.

Но если растворил её

на солнце — чист.

И задаём вопрос:

почему если растворил её на огне, он нечист? Ведь

о падали чистой птицы написано «еда»,

и нечистым становится только тот, кто её ест, но не тот, кто пьёт ? И отвечаем:

сказал Реш Лакиш: Писание говорит

о падали чистой птицы: «И всякая душа, которая съест падаль», и мы истолковываем:

«душа» — чтобы включить пьющего 64 .

И спрашиваем:

если так,

если растворил её

на солнце, также

пусть он будет нечист, ведь его душа получает удовольствие?

И отвечаем:

на солнце —

она испортилась и протухла.

Поскольку падаль находилась на солнце, пока не растворилась, она испортилась и утратила статус падали [ведь падаль не делает нечистым, пока пригодна для еды].

Необходимы

все три вывода из слова «душа», чтобы включить пьющего: в отношении жира, в отношении квасного и в отношении падали чистой птицы.

Если бы Милосердный написал

о

жире,

что человек обязан и если растворил его, то

из этого нельзя было бы вывести квасное,

поскольку жир строже квасного:

ведь для него не было периода допустимости,

то есть жир всегда был запрещён, тогда как квасное до того, как оно стало квасным, или до наступления Песаха, было разрешено и имело период допустимости. Поэтому возможно, что за квасное человек обязан только если съел его обычным способом еды, а не выпил.

Падаль также

также

не может быть выведена из него — из жира, поскольку жир строже неё,

сала, поскольку сало строже неё:

ведь за него полагается карет,

тогда как тот, кто ест падаль, не подлежит карету, а лишь нарушает запрет.

А если бы Милосердный написал о квасном,

то

из него нельзя было бы вывести жир,

поскольку квасное строже жира:

ведь оно ни в каком случае не было разрешено,

то есть всякое квасное в мире запрещено, тогда как существует разрешённый жир — жир животного, разрешённого в пищу.

И падаль нельзя было бы вывести из квасного

— из квасного,

ведь за него полагается карет,

тогда как в случае падали этого нет.

А если бы Милосердный написал о падали,

то

два остальных

— квасное и жир —

нельзя было бы вывести из неё,

поскольку падаль строже их,

ведь

она

делает нечистым,

а они нечистыми не делают.

И спрашиваем: действительно,

одно нельзя вывести из одного,

как мы сказали, но

неужели одно нельзя вывести из двух?

Пусть Милосердный напишет «душа» только в отношении двух из трёх, а третий будет выведен из них по общему признаку.

И отвечаем:

какой именно вывести?

Какое из них не писать, чтобы вывести его из двух остальных?

Пусть Милосердный не напишет это о падали, а она будет выведена из двух остальных

— из жира и квасного.

Можно возразить:

что общего у этих двух? За них полагается карет;

можешь ли сказать то же о падали, за которую карета нет?

А если скажешь:

пусть Милосердный не напишет это о квасном, а оно будет выведено из двух остальных

— из жира и падали,

можно возразить:

что общего у этих двух? Для них не было периода допустимости;

можешь ли сказать то же о квасном, у которого был период допустимости?

А если скажешь:

пусть Милосердный не напишет это о жире, а он будет выведен из двух остальных

— из квасного и падали,

можно возразить:

что общего у этих двух? Они ни в каком случае не были разрешены; можно ли сказать то же о жире, который в некоторых случаях разрешён?

Поэтому понадобилось написать все три.

И задаём вопрос относительно сказанного нами, что жир нельзя вывести из квасного и падали, поскольку он легче их в том, что в некоторых случаях разрешён:

И что это такое?

Где мы находим, что жир в некоторых случаях разрешён?

Если сказать, что это жир животного,

который

разрешён для Высшего,

то есть жир жертвенного животного разрешено приносить на жертвенник, тогда

и падаль также мы находим разрешённой в некоторых случаях для Высшего: ведь

её

разрешено использовать при мелике птицы для Высшего,

поскольку жертвоприношения птиц по заповеди совершаются меликой, хотя птица, предназначенная для обычного употребления, после мелики становится падалью; значит, у жира больше нет преимущества перед падалью ?

Но тогда

скажи, что жир был разрешён в особом случае

жира животного,

который был разрешён

нееврею

для еды, — всё ещё

невела тоже

была разрешена нееврею, ведь

мелика птицы, принесённой в жертву хатат, была разрешена

для еды

коэнам?

И поскольку невела также была разрешена в особом случае, то, хотя хамец не был разрешён в особом случае, всё же можно вывести закон о жире из хамеца и невелы посредством вывода «бамэ́ хацад» — «по общему основанию», поскольку мы не находим ни одного ужесточения, действующего в отношении обоих, но не действующего в отношении жира; и тогда слово «душа», написанное относительно жира, оказывается избыточным?

И отвечаем:

всегда

разрешение жира в особом случае — это разрешение

жира животного нееврею. А что ты возражаешь

на то, что невела также была разрешена в случае жертвы хатат птицы

коэнам?

Мы ответили: основа разрешения невелы в случае жертвы хатат птицы связана с жертвенником, поскольку

коэны получают от стола Всевышнего.

И получается, что они едят от жертвенного; но разрешения невелы для нееврея мы не находим, а находим его только в отношении жира. Поэтому нельзя вывести закон о жире из невелы и хамеца.

А что касается барайты, где сказано:

написано: «Вот нечистые для вас среди всех пресмыкающихся», и мы истолковываем букву «ה» в слове

«нечистые» как указание

запретить их соки

[жидкость, выделяющуюся из пресмыкающихся],

и их вытопленный жир

[жир, находящийся в их телах],

и их осадок

[мелкие кусочки мяса и приправы, оседающие на дне котла]

—

пресмыкающихся — в пищу .

И задаём вопрос:

зачем нужен

стих, чтобы запретить всё это в отношении пресмыкающихся?

Можно вывести это из этих случаев,

из жира, хамеца и невелы, которые даже после того, как расплавились, сохраняют свой запрет и запрещены для питья!? И отвечаем:

необходимы.

Если бы Тора не написала

о пресмыкающихся ничего, а мы выводили бы это из этих случаев,

мы бы сказали:

«Достаточно того, что выводится из данного закона, чтобы оно было подобно тому, из чего его выводят». Как там,

в отношении жира, хамеца и невелы, человек не несёт ответственности

пока не будет казаит, так и здесь

не следовало бы возлагать ответственность за поедание пресмыкающихся

пока не будет казаит.

Поэтому Тора написала о пресмыкающихся, чтобы сказать: размельчённое из них подобно самому пресмыкающемуся, и за его поедание несут ответственность уже при размере с чечевицу.