Арахин 7b — Талмуд с русским переводом

И возражают:

Это очевидно: что он делает?

точное положение страницы

Он разрезает плоть,

и в этом нет нарушения Шабата, поскольку ответственность возникает только за нанесение раны живому существу, из которого выходит кровь; здесь же, поскольку мать умерла, запрета нанесения раны нет.

И отвечают:

Сказал Раба: это понадобилось не для

разрешения действия ввиду опасности для жизни, а

для того, чтобы принести нож через общественное владение,

поскольку перенос предмета из одного владения в другое запрещён.

Но всё ещё трудно:

и что это сообщает нам

в данном случае,

что из-за сомнения

в наличии опасности для жизни — возможно, плод жив —

мы нарушаем Шабат?

Ведь

мы уже учили

это

о том, на кого обрушилась обвалившаяся каменная кладка: неизвестно, находится ли он там или нет; неизвестно, жив ли он или умер; неизвестно, нееврей ли он

[к которому не применяется разрешение, связанное со спасением жизни],

неизвестно, еврей ли он, — разбирают обвалившуюся кладку над ним,

поскольку даже сомнительная опасность для жизни отодвигает Шабат. Что же тогда хотел сообщить Рав Нахман?

И отвечают:

можно было бы сказать,

что именно

там

сомнение отодвигает Шабат,

поскольку у него есть презумпция жизнеспособности,

ведь первоначально он был несомненно жив,

но здесь,

в случае плода,

у которого нет презумпции жизнеспособности

изначально,

поскольку он ещё не родился,

можно было бы сказать: нет,

не разрешаем это,

поэтому он сообщает нам,

что в любом случае сомнительная опасность для жизни отодвигает Шабат.

Мы учили в Мишне:

У убитой женщины

пользуются её волосами. И возражают:

Почему?

Ведь волосы умершего

запрещены

для получения пользы.

И отвечают:

Сказал Рав: речь идёт о случае, когда она сказала

перед смертью:

«Отдайте мои волосы моей дочери!»

И ещё возражают:

Если бы она сказала: «Отдайте мои руки моей дочери», разве мы отдали бы их ей?

Ведь это запрещено для получения пользы; почему же в отношении волос её слова имеют силу?

И отвечают:

Сказал Рав: речь идёт о парике.

И хотя он привязан к ней, так что его можно считать частью её тела, поскольку она сказала: «Отдайте его моей дочери», она выразила намерение, что не хочет, чтобы он считался частью её тела и оказался запрещённым; он подобен предмету, снятому с неё при жизни.

И возражают:

Причина в том, что она сказала: «Отдайте» —

он разрешён;

но если она не сказала: «Отдайте», это часть её тела

поскольку прикреплён к ней,

и запрещён

для получения пользы.

Но ведь רבי Йоси бар Ханина выясняет

вопрос, считать ли его частью её тела или нет?

Ибо רבי Йоси бар Ханина выясняет: каков статус волос благочестивых женщин

из города, осуждённого на уничтожение, которые не согрешили вместе со всеми жителями города,

каков он?

Считать ли их частью тела, и тогда они будут спасены вместе с женщинами, или же волосы не являются частью тела, и тогда сгорят вместе со всем имуществом города? Ведь установлено, что праведники города, осуждённого на уничтожение [не примкнувшие к нему], выходят из него нагими, а всё их имущество сжигается.

И сказал Рава,

разъясняя:

вопрос רבי Йоси бар Ханины относится к парику,

то есть к тому, сгорит ли он, и сомнение состоит в том, считать ли парик частью тела или нет. Но ведь это можно было бы разрешить из слов Рава: если женщина не сказала «Отдайте», парик запрещён, значит, парик считается частью её тела.

И отвечают:

когда רבי Йоси бар Ханина выясняет,

считать ли его частью тела или нет, речь идёт о случае, когда

парик подвешен

на

булавке

на колышке. Но

здесь,

в словах Рава, речь идёт о случае, когда

он прикреплён к ней,

и поэтому

причина в том, что она сказала: «Отдайте»,

— тогда он не считается частью её тела;

но если она не сказала: «Отдайте»,

то в таком случае он, несомненно,

является частью её тела и запрещён.

Раву Нахману бар Ицхаку было трудно

в связи со словами Рава, который объяснил Мишну случаем с париком:

ведь

женщина

упомянута подобно животному

[убитому животному, которое запрещено для получения пользы; они приведены вместе в Мишне],

сказано. Как там,

в случае животного, речь идёт о

самом теле,

так

и здесь

в случае женщины следует понимать, что речь идёт о

самом теле,

— как же можно объяснять, что речь идёт о парике?

Но Рав Нахман

объяснил Мишну иначе: речь действительно идёт о её настоящих волосах, и трудность — ведь они запрещены для получения пользы — не является трудностью.

Эту

[женщину]

запрещает её смерть,

и её тело становится запрещённым, поскольку к нему применимо понятие смерти; но к волосам понятие смерти неприменимо, поскольку смерть не изменяет их, и поэтому на них не распространяется запрет получения пользы от умершего .

А это

[животное]

вынесенный ему приговор

делает его запрещённым,

а не смерть, как разъясняется в трактате Псахим: из сказанного «бык должен быть побит камнями» разве я не знаю, что он станет падалью и будет запрещён для еды? Что же тогда учит сказанное «пусть не едят»? Это учит, что если его зарезали после вынесения приговора, он запрещён. И поскольку запрет зависит не от смерти, а от вынесения приговора, всё, что прикреплено к животному, становится запрещённым вместе с ним.

Леви передал

барайну

в соответствии с мнением Рава,

согласно которой разрешён именно парик.

И Леви передал барайну в соответствии с мнением Рава Нахмана бар Ицхака,

согласно которой разрешены также настоящие волосы.

Леви передал в соответствии с мнением Рава: «Женщина, которую ведут на казнь и которая сказала: “Отдайте мои волосы моей дочери”, — их отдают».

Но если она этого не сказала

и умерла, их не отдают, поскольку умерший запрещён для получения пользы.

И разбирают это:

Это очевидно,

что они запрещены для получения пользы: это выводится посредством гзера шава, поскольку написано: «И умерла там Мирьям». А в отношении телёнка, предназначенного для разбития, написано «там», и отсюда выводят: подобно тому как телёнок, предназначенный для разбития, запрещён для получения пользы, так и умерший запрещён для получения пользы.

Но

несомненно, смысл барайты таков: волосы не отдают, поскольку

изменения, произведённые с умершим, запрещены для получения пользы

так же, как сам умерший. Отсюда следует, что барайта соответствует мнению Рава и говорит о парике; именно это она и должна была сообщить — что речь идёт о парике, а не о настоящих волосах.

Учили:

Леви передал

в соответствии с мнением Рава Нахмана бар Ицхака

[что речь идёт о настоящих волосах]:

«У умершей женщины пользуются её волосами. Умершее животное запрещено для получения пользы. И в чём различие между одним и другим? В первом случае её смерть делает её запрещённой, а во втором случае животное делает запрещённым вынесенный ему приговор»,

и поэтому её волосы также входят в запрет.

Мы возвратимся к тебе, глава «Все дают оценку».

Мишна:

а.

При оценивании

обязательство не бывает

меньше сэлы,

поскольку даже бедняк, чьё обязательство определяется согласно тому, что коэн оценит по его возможностям, не освобождается от уплаты суммы, меньшей этого.

И не больше пятидесяти сэл.

Это наибольшее обязательство при оценивании, записанное в разделе Торы [для мужчины от двадцати до шестидесяти лет].

Как это понимать?

Он дал сэлу,

будучи бедняком, когда его возможности не позволяли ему дать больше,

и

затем

разбогател,

и теперь его возможности позволяют ему выплатить полную сумму оценки, однако

не

добавляет

и не даёт

теперь

ничего.

Поскольку первой уплатой он уже освободился. Но если он дал, будучи бедняком,

меньше сэлы 3,

поскольку таковы были его возможности,

а затем разбогател,

то теперь он

даёт пятьдесят сэл!

Поскольку первой уплатой он не освободился и всё ещё остаётся обязанным.

б. Бедняк оценил самого себя,

и в его

распоряжении

было пять сэл —

Рабби Меир говорит: он даёт только

одну сэлу

!

Это установленная мера для каждого, чья обязанность определяется его возможностями: он платит только одну сэлу.

А мудрецы говорят: он даёт все

пять сэл

целиком!

Поскольку его обязательство определяется тем, что позволяют его возможности; установленной меры для него нет.

в.

При оценивании меньше сэлы не бывает, и не бывает больше пятидесяти сэл!

В Гемаре разъясняется, зачем повторена эта часть Мишны.

Гемара:

Мы учили в Мишне:

«При оценивании меньше сэлы не бывает».

И задаём вопрос:

откуда это

следует — что оценка не бывает меньше сэлы?

И отвечаем:

«И всякая твоя оценка будет в священном шекеле»,

и истолковывают:

«Всякая оценка, которую ты производишь» [

даже если человек оценивается согласно своим возможностям]

«не должна быть меньше шекеля»

священного, то есть сэлы.

А то, что мы учили:

«И не больше пятидесяти сэл»,

само собой понятно,

поскольку написано «пятьдесят»

относительно оценки мужчины от двадцати до шестидесяти лет, а больше этого в разделе Торы не сказано.

Мы учили в Мишне:

«Если у него было пять сэл, рабби Меир говорит: он даёт только

сэлу

одну».

И задаём вопрос:

в чём причина рабби Меира?

Почему он не даст согласно своим возможностям, то есть пять сэл, которые у него есть?

И отвечаем: поскольку

написано: «пятьдесят

шекелей» относительно оценки мужчины от двадцати лет до шестидесяти,

и написано

также далее в этом разделе: «И всякая твоя оценка будет

в шекеле

священном». Получается противоречие. Но из этого учат:

или пятьдесят

для богатого,

или шекель

для бедного, поскольку иной меры в Торе мы не находим.

И возражаем:

а мудрецы,

считающие, что речь идёт не только о шекеле, что они выводят из стиха «шекель»?

И отвечаем:

этот

стих

«всякая оценка, которую ты производишь» —

«не должна быть меньше шекеля» — именно для этого и пришёл!

Но если у него есть

больше, он обязан дать больше, поскольку

стих говорит: «Согласно тому, что

позволяют возможности

того, кто дал обет,

пусть коэн оценит его»,

а его возможности это позволяют.

А рабби Меир —

этот

стих пришёл научить нас, что закон о соответствии оценки возможностям зависит от

того, кто дал обет,

а не от того, кого оценивают: бедняк, сказавший: «Оценка такого-то богатого — на мне», обязан дать только сэлу, и это означает: «его возможности не достигают». Но богатый, обязавшийся выплатить оценку бедняка, обязан выплатить всю его оценку.

И возражаем:

а мудрецы,

откуда они выводят этот закон — что соответствие оценки возможностям зависит от состояния того, кто дал обет?

И отвечаем: однако

разве не следует само собой

и этот закон —

и этот закон,

что там, где его возможности позволяют, взыскивают с него

даже больше сэлы? Ведь это также выводится мудрецами из слов «согласно тому, что позволяют возможности того, кто дал обет»: закон о соответствии оценки возможностям зависит от того, кто дал обет, а не от того, кого оценивают. Таков прямой смысл стиха, и для этого не требуется дополнительный стих.

Сказал рав Ада бар Ахава: если в его

распоряжении

было пять сэл, и он сказал: «Моя оценка — на мне», а затем снова сказал: «Моя оценка — на мне»,

то есть принял на себя две обязанности по оцениванию, и сначала

дал четыре

в счёт

второй обязанности, а

затем дал одну сэлу

в счёт

первой

обязанности [

так коэн оценивает его: после того как он уже отдал четыре из пяти в счёт второй обязанности, в его распоряжении остаётся только одна сэла],

он исполнил обе обязанности!

И даже если после этого он разбогатеет, он уже освобождён, поскольку дал «согласно тому, что позволяют его возможности».

И разъясняем:

в чём причина?

Потому что таков закон в случае человека, занявшего у двух людей и имеющего возможность погасить только один заём: хотя он должен прежде всего погасить долг тому, у кого занял раньше, тем не менее

если поздний кредитор опередил и взыскал, взысканное остаётся у него 6,

и ранний кредитор не забирает это у него. [Речь идёт о случае, когда нет залога на имущество, например о движимом имуществе; «Шита мекубэцет».]

Так же и в случае двух оцениваний: первая оценка подобна долгу раннего кредитора, а вторая — долгу позднего кредитора.

Поэтому если он опередил и дал четыре в счёт второй, этим он освободился, поскольку считается, что его возможности не позволяют ему дать больше. И хотя в тот момент у него было пять [ведь первой оценки он ещё ничего не передал],

в момент передачи второй

он

уже обязан был передать всё первой! [

Ведь четыре сэлы, отданные им в счёт второй, он должен был отдать в счёт первой обязанности; однако постфактум мы говорим: то, что взыскал второй кредитор, остаётся у него.]

А то, что первую обязанность он исполнил одной сэлой, объясняется тем, что

в момент передачи первой у него уже не было

ничего

больше. Те четыре сэлы, которые он уже передал в счёт второй оценки, нельзя забрать у посвящённого ради первой оценки [и хотя они считаются долгом позднему кредитору, уже разъяснено, что взысканное остаётся у взыскателя].